Ecoross (ecoross1) wrote,
Ecoross
ecoross1

Category:

1919 - перелом.

Последняя свеча испустила длинный дымный завиток и погасла. Впрочем, и без нее в блиндаже было достаточно светло – еще днем тяжелый снаряд поднял на воздух примерно половину бетонированной коробки, открыв путь солнечным лучам. Или мутной луне и вспышкам осветительных ракет, как сейчас.
Хейман откинулся на спинку стула, чувствуя, как щепки колют спину даже сквозь китель. Но менять положение и тем более вставать – нет, сейчас это было выше его сил. Чуть позже, но только не сейчас. Офицер чувствовал, что если не отдохнет хотя бы четверть часа, здесь, в одиночестве, то просто упадет и умрет на месте.
Воды, все бы отдал за ванну… нет, просто за ведро воды. Даже малая плошка сойдет, хотя бы ополоснуть лицо и руки. Грязь не просто «покрывала» его, как и всех остальных «штосструппен» - она проникла во все уголки одежды, пропитала каждую нитку, высохшей коркой забила мельчайшие поры. Теперь солдаты походили на негров.
Хейман сжал правую кисть, чувствуя увесистый овальный предмет. Поднес к глазам, хотя и так прекрасно знал, что держит в руке – зажигательно-дымовую гранату, французскую трофейную. Такая штука давала плотное облако дыма и вспышку пламени высокой температуры – особенно сильный эффект получался в помещениях и землянках. Но и в узких траншеях получалось тоже неплохо.
Последняя граната, что осталась у него. и последняя на весь батальон. Одна на девятнадцать человек, включая его самого.

Когда вражеская армада надвинулась на позиции отряда, лейтенант вновь призвал всех к бою, и его призыв был услышан. Так случается, хотя и редко – воины словно объединяются незримыми эманациями, «включаются» на одну радиоволну. Они уже не боятся смерти и не думают о жизни. Таких бойцов можно убить, но нельзя испугать или заставить отступить. И неважно – один «Либерти» впереди или весь британский танковый корпус – в тот час солдаты Хеймана были, безусловно, меньше чем богами, но больше чем просто людьми.
А затем произошло невероятное, немыслимое – их просто оставили в покое. Танки двигались как слоны на водопое – тесными группами, спойно и без суеты обходя недобитый батальон, за ними следовали большие грузовики с пехотой и пушки на гусеницах, но и те не обращали внимания на горстку немцев. Хейман бросил взгляд в дымное небо, но вражеские аэропланы целеустремленно пролетали над ними, иногда так низко, что можно было рассмотреть лица летчиков, обращенные к земле. Молчали пулеметы, не падали на землю бомбы.
Лейтенант стоял посреди поля боя на подкашивающихся, дрожащих ногах, пытаясь понять, уместить в сознании внезапно открывшуюся ему истину. Он помог Харнье, потерявшему сознание и истекавшему кровью. Проверил позиции, раздавая приказы, определяя новые огневые точки, считая снаряжение – благо, батальон за день боя снова сократился до размеров карликового взвода, и от лейтенанта больше не требовалось прыгать выше головы и своего опыта.
Но все эти действия он совершал механически, по привычке, не столько ради пользы, сколько чтобы заглушить оглушительную пустоту в душе. Чтобы заставить утихнуть гложущего червя вселенской обиды и разочарования.

Очередная далекая вспышка осветила сквозь пролом его убогое пристанище. Надо вставать, обходить окопы, проверять людей и оружие... но не хотелось. Хотелось сидеть и пялиться в доски, которыми блиндаж был обшит изнутри, рассматривая сучки и трещинки словно интересную книгу.
- Встать! - заорал Хейман и с размаху стукнул кулаком по доскам. Точнее, хотел закричать, но извлечь слова из высохшего горла оказалось не проще чем добыть воды в Сахаре. А вот удар вышел вполне настоящим, что-то хрустнуло, кажется, все-таки доска. Боль разбудила ощущения и помогла зашевелиться.
... окоп... по нему надо идти. Для этого надо переставлять ноги. Левую. Правую. Левую. Правую. В голове, казалось, перекатываются шрапнельные пули. Или это мысли такие?
Наблюдатель у смотровой щели в обшивке бруствера добросовестно пялился в сторону противника. Хейман постоял около него, потом помахал ладонью у солдата перед глазами. Тот не среагировал.
«Убью скотину! Заснул на посту!» - командир батальона развернул солдата к себе и замахнулся ... но, поглядев в лицо наблюдателя, понял - бесполезно. Он не спал, он просто был ... не здесь. В раю? В аду? Неважно
- ... Господин лейтенанант, - заученно произнес солдат, заикаясь и мешая буквы неверным языком. - За время вашего отсутствия никаких происшествий не произошло. Не произошло…
- Наблюдаешь? – едко осведомился офицер.
- Так точно, наблюдаю
- Что-нибудь видел?
- Ничего. Тихо.
... что с ним делать? Сменить? Расстрелять? Сменить некем. Расстреляют его атакующие.
- Продолжай наблюдать
Солдат повернулся к щели и уставился в сторону врага пустым бессмысленным взором.
«Господи» - неожиданно подумал Хейман, бредя по окопу, подволакивая потерявшие чувствительность стопы. – «Тебе, наверное, уже надоело смотреть на Землю, и Ты мне не ответишь. Но скажи мне, Господи, что я сделаю с этими людьми? У нас почти не осталось ни патронов, нет гранат, а в рукопашном бою половина не справится и с чучелом для уколов. У Гедеона было триста человек, у меня нет и двух десятков. Люди Гедеона лакали воду, как псы, мои, приведи я их к реке, упадут и уснут. А все войско филистимлян разбежалось бы, едва завидев одну роту наших врагов. Мы сделали все, что было в человеческих силах и даже больше, но этого оказалось мало. Что еще я могу, Господи?»
Он настолько увлекся своей беседой, что даже остановился и стал ждать знака. Но ничего не происходило - ворчала вдали артиллерия, вздрагивала земля, да постреливал изредка «беспокоящий» пулемет со стороны врага. Видимо, Ему действительно обрыдло смотреть на ад, который устроили неразумные люди посреди опрятной, такой благоустроенной Европы...
Все, за исключением нескольких дозорных, собрались в траншее, обозначенной на карте как «К-3». Теперь это был скорее неглубокий ров с остатками фанерного и проволочного перекрытия – убежище и лазарет в единой ипостаси, потому что среди немцев не осталось ни одного человека, избежавшего ран.
Рош сидел в углу, тренькая на близнеце своей крошечной гитары из консервной банки. Нашли ведь где-то… Черная повязка прикрывала оба глаза бразильца, но и вслепую он ловко перебирал проволочные струны, извлекая тихую-тихую мелодию. Напротив него, при свете свечи в стеклянной банке, фельдшер колдовал над Эмилианом, растянув края раны металлическими крючочками.
- Зашей ты ему голову, - посоветовал кто-то в дальнем углу.
Вместо ответа врач неожиданно запустил в советчика каким-то инструментом и, подскочив к нему, завопил:
- Пасть себе зашей! Чтобы не молол чушь! И другое тоже зашей, чтобы не размножал идиотов!
Похоже, все напряжение, скопившееся у бывшего ветеринара за этот безумный день, наконец прорвалось вспышкой безудержного и неконтролируемого гнева. Он потрясал кулаками прямо перед лицом «собеседника», нависая над ним с угрожающим видом.
- Грязную рану шить нельзя! Поначитались Мая , мать вашу! А в приключенческих книжках пишут про инфекции и менингит? Ее даже просто промывать нельзя, простое промывание не удаляет инородные тела, а способствует миграции вглубь. Нужен физраствор, а его нет! Поэтому можно только открыть рану и облегчить сток гноя!
Припадок ярости закончился так же внезапно как и начался. Фельдшер отошел от ошарашенного солдата, бурча под нос окончание речи:
- … еще молиться, чтобы в ближайшие сутки рядом вдруг случился нормальный госпиталь… И бразильянцу вашему можно гляделку сохранить, только бы доставить к хорошей медицине…
Хейман выступил из темноты бокового ответвления в крошечный пятачок света от свечи. Внимательно оглядел свой крошечный гарнизон.
«Надо же, скольких убило, а наш херувим выжил», - мимолетно подумал, заметив живого Кальтнера.
Лейтенант надеялся, что увидит в глазах солдат обычную усталость, пусть даже страх, обычный привычный страх. Но… случилось самое страшное. Днем штурмовики и простые пехотинцы чувствовали себя героями, которые превозмогают полчища врагов. За ними был дом, родина, а впереди – гнусный и злобный противник. Именно здесь, на развалинах, среди воронок и обломков, решалась судьба если не всей войны, то уж участка фронта как минимум. Но вид следующих мимо врагов – многочисленных, вооруженных до зубов и, самое главное, безразличных – сделал то, что не получилось у атакующих, несмотря на все их «Либерти» и огневую мощь.
Каждый воин ощутил себя не титаном, но всего лишь мелкой пешкой, ничтожной и бесполезной на невообразимо огромной шахматной доске. Песчинкой, которая не в силах остановить тяжкий маховик Антанты. Они сожгли целых два танка, но что толку с того, если из каждых десяти солдат девять уже мертвы, а у противника не убавилось?
И никто не придет на помощь, никто не выручит.
Завтра их добьют, и отчаянное сопротивление ничего не изменит, ничего не исправит. Никто не вспомнит о погибших, их трупы присоединятся к тысячам прочих, гниющих по всей Европе, а каток Антанты пойдет дальше.
- Друзья мои… Кайзер и фатерлянд ждут от нас стойкости… - начал говорить лейтенант и осекся.
Раньше его слова зажигали огонь в душах, теперь они падали на землю подобно высохшим листьям. Фридрих говорил все то же, что и прежде, но теперь он сам не верил в свой призыв. И тем более не верили его бойцы.
- Командир… - это сказал Харнье. Ему, как и в предыдущие годы, повезло, хотя, как обычно – странно и сомнительно. Осколок не убил гренадера, а произвел чистую и аккуратную ампутацию руки, фельдшер только развел руками и заметил – «Как хирургической пилой, только зашить осталось». Обычно с такими ранениями больные очень тихи и малоподвижны, но эльзасец был в сознании и даже смог сесть на подстилке, кусая губы при каждом движении.
– Лейтенант… Посмотри на меня… - Альфред провел вдоль тела трясущейся левой рукой, и Фридрих против воли вспомнил все увечья гренадера, обильно скопившиеся с начала войны. – Разве я мало отдал фатерлянду?.. Разве мы мало отдали кайзеру?
Лейтенант молчал. Он должен был пресечь, оборвать Альфреда, любым способом, вплоть до расстрела на месте. Как офицер и командир гарнизона в осаде – должен был. Но Хейман молча смотрел на увечного.
- У меня есть сын, - говорил Харнье. – Ему три года, и я хочу вернуться к нему… Лейтенант, мы хорошо сражались, никто не может нас упрекнуть или обвинить. А если кто и решится – его не было здесь. Но … я устал. Я хочу домой, к своей семье, к … моему Карлу.
Хейман стоял, и смотрел на своих солдат. На своих товарищей по оружию, с которыми, бок о бок, прошел сквозь преисподнюю, не убоявшись французов, англичан, танков и всего остального. В их потухших глазах, на грязных вытянувшихся лицах он читал только одно – безмерную усталость, апатию и единственное желание - чтобы все, наконец, закончилось.
Фридрих привалился к краю бруствера, прикрыв ладонью лицо, словно во всем мире не осталось никого и ничего – только он, наедине со своими тяжелыми мыслями.
Прекративший было играть Рош взял инструмент поудобнее, тихая мелодия полилась из-под его музыкальных пальцев. В такт плавным переборам Франциск запел.

Mar de magoas sem mares
Onde nao ha sinal de qualquer porto
De les a les o ceu e cor de cinza
E o mundo desconforto
No quadrante deste mar que vai rasgando
Horizontes sempre iguais а minha frente
Ha um sonho agonizando
Lentamente,
Tristemente…

- Что это? - глухо спросил из своего угла Харнье.
- Это «фаду», - ответил Франциск. – Так называются грустные песни про одиночество и любовь. Вообще то, они португальские, у нас такие почти не поют, но моя няня была родом из Коимбры, я научился у нее.
- Переведи, - попросил эльзасец.
- Не надо, - вдруг произнес Кальтнер, трудившийся над ним фельдшер едва не выронил от неожиданности инструменты. – Не надо переводить, пожалуйста… Она очень красивая, но непонятная. И каждый может думать о своем. Как в сказке. А если сказать – о чем, то сказки не будет… больше.
Хейман неожиданно рассмеялся. Коротко и зло, хриплым лающим смехом.
- Весной прошлого года, - заговорил он, ни к кому не обращаясь, словно самому себе. – Мы уже сбрасывали понтоны в Марну, казалось, до Парижа было совсем рукой подать… «Завтра будем в Париже!» - так говорили пленному французскому командиру. А он вдруг встал, выпрямился и сказал: «Non, Monsieur, a Paris! Jamais! Pensez a 1914! La Marne!». Мы, конечно, поначалу ни черта не поняли, но кое-как сообразили. «Нет месье, Париж! Никогда! Помните 1914! Марна!» - вот что он тогда сказал… Четырнадцатый год… Как мы тогда входили на окраину Парижа, ведь почти его взяли.
Фридрих махнул рукой в коротком жесте, словно отметая призраков прошлого, качнул головой, на его губах застыла кривая злая усмешка.
- Найдите мне тряпку, большую, - снова, как прежде, уверенно и жестко приказал он. – И чтобы почище.
Tags: 1919, История, НФ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 45 comments