Ecoross (ecoross1) wrote,
Ecoross
ecoross1

Category:

1919 - интермедия.

Шетцинг не мог заснуть. Мешало все – проникающий в любую щель запах гари, неутихающая канонада, непрерывное движение вокруг. За тонкими стенами дома, превращенного во временную летную казарму, стучали лошадиные подковы, шумели машины, шагали люди. Говорили мало, зато то и дело слышались резкие команды, прогонявшие и без того пугливый сон. Промучившись так до трех ночи, Рудольф решил не бороться с роком, и, одевшись, вышел в столовую.
Импровизированная летная казарма пустовала, во всем доме ночевало от силы человек пять, поэтому никто не нарушал его одиночества. Рудольф щелкнул выключателем, но электричества не было, светильник не сработал. Впрочем, света от проезжавших автомобилей и вообще от внешней суеты хватало для ориентации. Он хотел сделать себе чашку кофе на спиртовой горелке, но в последний момент передумал. Кофе – это жидкость, а жидкость в организме чревата разными неприятными последствиями, особенно в ходе военных действий. Конечно, намочить штаны в воздушном бою не зазорно, но повод должен быть соответствующим, скажем, десяток «Спадов» на хвосте или пробитый в самом интересном месте топливопровод. Но уж никак не лишняя чашка желудевого эрзаца.
На душе было тяжело, даже не тяжело, а скорее… пакостно. Рудольф надеялся, что достаточно быстро перестроится с одной машины на другую, но ошибся. На разведчике или истребителе он парил в небе подобно ангелу, на тяжелом G.IVK чувствовал себя погонщиком, оседлавшим утюг. «Боевик» оказался тяжел, медлителен, неповоротлив и не позволял большую часть привычных приемов, таких, например, как «посадка плюхом», когда летчик в паре метров над землей выключал двигатель совсем и позволял машине самой «упасть» на полосу. В пилотировании «Готы» не было привычной легкости, триумфа полета, было лишь напряжение, постоянный изнурительный самоконтроль и постоянный страх ошибиться. Оценив в должной мере маневренность «боевика» Рудольф представил, что будет, если в хвост к нему зайдет какая-нибудь юркая сволочь наподобие «Кэмела» и окончательно расстроился.
«Танк – это почти то же самое, что и аэроплан, только больше и медленнее» - подумал он. – «Попадал во вражеские самолеты, тем более попаду и в танки». Но это в общем достаточно здравое рассуждение утешило слабо. Впервые Шетцинг задумался над тем, что возвращение в авиацию через «штурмовую» дверь стало не самой лучшей идеей. Летчик упорно гнал зловредную мысль, но это было все равно, что не думать о белом медведе. Снова вспомнился приснопамятный разговор с Рихтгофеном.
«Рудольф… Не усердствуй».
Эти слова жгли его как огнем. Шетцинг с легкостью предал бы их забвению, будь они сказаны кем-нибудь другим. Но Красный барон… Человек, которому был неведом страх, тот, кто не знал, что вообще бывает такое чувство. Рудольф прогнал его и проклял, но не забыл недобрый совет, так же как не забыл мрачное пророчество.
«Когда у тебя из горла и живота будет хлестать на приборную доску твоя же кровь, черная кровь из порванной печени, тогда ты сможешь сказать мне, что такое трусость, и что такое смелость. Только тогда!»
Фронт приближался, не оставалось сомнений в том, что ранним утром он пойдет в бой, здесь скорее следовало удивляться, что его не отправили в пылающее небо в первый же день вражеского наступления. Через считанные часы он принесет кому-то смерть и, возможно, сам примет ее. Перед боем нет ничего хуже чем сомнения и вообще душевный раздрай, но Рудольф ничего не мог с собой поделать.
Он сходил в свою комнатушку за «Трудами и ученые записками Японского общества», надеясь найти отвлечение в знакомых строчках, описывавших события давно минувших времен. Открыл книгу на жизнеописании Оды Нобунага, но читать не смог – слишком слабым оказалось освещение.
Шетцинг сидел на стуле, положив увесистый том на колени, и бездумно ждал рассвета. Канонада усиливалась, то ли фронт приближался, то ли в дело вступали все новые и новые стволы. Скорее второе, хотя до ближнего тыла докатились панические слухи о невероятном количестве разнообразной техники, смявшей первую линию, вряд ли злодеи могли двигаться настолько быстро.
«Рудольф… Не усердствуй».
«Сын, ты можешь быть ранен, ты можешь заболеть Или ты попадешь в плен».
«Думаю, скоро ты меня очень хорошо поймешь».
Рудольф выругался, резким движением положил, почти бросил «Труды» на стол, так что книга скользнула по столешнице, чудом удержавшись на противоположном краю. Летчик быстро, нервно заходил по столовой, заложив руки за спину. Сейчас он хотел только одного – вновь оказаться за рычагами «Готы». Пусть самолет утюгообразен, пусть враги неисчислимы, главное – наконец-то будет действие, что-то, что отвлечет от тяжелых мыслей и воспоминаний.

***

«Британия борется с немцами, австрийцами и выпивкой. И, насколько я могу видеть, самым большим из этих противников является выпивка».
Это были его собственные слова, сказанные относительно недавно, и премьер произносил их абсолютно искренне. Ллойд Джордж заслуженно считался истинным трезвенником, позволяя себе алкоголь в исключительных случаях. Премьер боролся с пьянством как Самсон с филистимлянами, утверждая, что оно наносит британским военным усилиям куда больший вред, чем все германские подлодки вместе взятые. И все же, здесь и сейчас британскому диктатору смертельно хотелось виски. Не благородного, аристократического напитка соответствующей выдержки, а дешевого пойла, граничащего с самогоном – чтобы ударил по голове как кувалдой, подарив хотя бы немного забытья, отрешения от бремени ответственности.
На столе перед ним лежала сверхсрочная телеграмма от Хейга, короткая, как строки приговора, рядом неподвижной статуей высился референт с блокнотом и карандашом наизготовку, готовый поймать любую высказанную мысль премьера и без промедления передать ее дальше по инстанциям, облекая слова плотью текста и приказа. Но диктатор молчал, намертво сцепив пальцы над одиноким белым листком телеграммы, лишь усы слегка топорщились в такт затрудненному дыханию.
Два события произошли почти одновременно. Сначала на стол легла телеграмма от командующего Дугласа Хейга. И буквально через несколько минут зазвонил телефон – в тишине кабинета перезвон телефонного аппарата прозвучал громогласно, как корабельная рында.
Вызывал континент.
Несмотря на то, что континент и остров не первый год были объединены вполне устойчивой телефонной связью, Ллойд Джордж все равно никак не мог привыкнуть к тому, насколько легко можно сообщаться с Европой, в том числе и с фронтом. Поэтому, когда сквозь шорох мембраны пробился знакомый, чуть одышливый голос, премьер в первое мгновение не поверил своим ушам. Качество связи оказалось далеко от идеального, но понять Уинстона Черчилля было легко, почти каждое слово слышалось будто произнесенное в соседней комнате.
- Говорите, - отрывисто приказал премьер.
- Наступление пробуксовывает, темп замедлился, - наблюдатель так же не стал тратить время впустую, излагая мысль кратко и строго по существу. – Огромные потери в танках и авиации, расход снарядов тяжелой артиллерии в полтора раза выше расчетного.
- Знаю, только что прочитал сводку и планы. Хейг намерен взять паузу и перегруппироваться, чтобы возобновить наступление новыми силами.
- Нельзя! Ни в коем случае нельзя! – взорвался Черчилль, и Ллойд Джордж изумился – выдержка была одной из главных добродетелей председателя танкового комитета. Такой взрыв эмоций свидетельствовал о крайнем возбуждении собеседника, граничащем с паникой. Удивленный премьер ограничился лишь одним словом:
- Продолжайте,
- Нельзя! – повторил Черчилль. – Это не ошибка, это катастрофа!
- Хейг знает свое дело.
- Да, но он безвылазно сидит в штабе, а я в боевых порядках с первого часа операции. Джордж, нельзя останавливаться, только не сейчас, только не в эту минуту!
Премьеру казалось, что его уже ничто не может удивиться, но это простое «Джордж», вырвавшееся у собеседника, поразило его до глубины души.
- Поясните.
- Наш натиск ослабел, но и немцы на последнем издыхании. Если теперь мы возьмем паузу, немцы получат драгоценную передышку и так же перегруппируются, создав новый фронт. Мы продвинемся еще на несколько миль, на том все и завершится. Сейчас надо давить до конца, пока их дух поколеблен, нужно демонстрировать, что союзный каток нельзя остановить, нельзя превозмочь. Любая остановка покажет, что наши силы ограничены и близки к исчерпанию. Нельзя останавливаться! Только не сейчас!
В слуховой трубке шуршало и потрескивало, премьеру казалось, что на фоне Черчилля он слышит другие голоса, далекие-далекие. То ли в разговор вмешивались отголоски других переговоров, перенесенные загадочной силой электрических сигналов, то ли возбужденное воображение играло с хозяином злую шутку.
- Уинстон, - тяжело произнес он наконец. – Вы предлагаете мне блефовать, поставив на карту судьбу Империи.
- Да! Но ведь именно для этого вы и послали меня сюда – быть глазами и ушами, следить за событиями и сообщать обо всем достойном внимания.
- Хейг знает свое дело… - повторил премьер.
- Хейг военный, он думает только о войне и только на пару ходов вперед, а сейчас нужно смотреть на ситуацию в целом, со всех сторон. Началось измерение не столько железа, сколько воли, нашей и вражеской. Победит не тот, кто красиво сманеврирует дивизиями и танками, а тот, кто покажет свою готовность идти и крушить до конца. До самого конца!
Ллойд Джордж молчал, и в этом молчании Черчилль слышал сомнение, скепсис, просто отказ.
- Господин премьер… Я прав, я действительно прав. Поверьте мне!
- Так же как вы верили в свою «правоту» при Дарданеллах? – осведомился премьер. Выпад был намеренно жесток, даже сокрушителен, трубка издала странный звук, словно патефонная игла проехала по пластинке.
- Я прав, - повторил после секундной паузы Черчилль с прежней, железной убежденностью. – И я ставлю на это свою честь… И жизнь, если на то пошло.
- Ваша честь на одной чаше, судьба Империи на другой. Неравноценный баланс, - заметил диктатор.
- Я даю слово чести, что покончу с собой, если окажусь неправ, - истово говорил Черчилль. – Моя жизнь действительно стоит немного в сравнении с королевством, но это единственное, что я сейчас могу поставить в залог. Джордж, если мы сейчас остановимся, то уже никогда не добьем их. Разобьем, быть может, вынудим к капитуляции. Но не добьем до конца. Нам нужна не просто победа, нам нужен сокрушительный разгром.
- Я… обдумаю ваши слова, - сказал премьер.
Скрипнул кронштейн, отъезжая к стене вместе с аппаратом. Референт все так же стоял неподвижным изваянием у края стола. Смертельно хотелось выпить.
Пауза. Перегруппировка сил и возобновление наступления… Но с передышкой для немцев, которые используют каждый час промедления союзников, будьте уверены. Или блеф невероятных масштабов, продолжение наступления до победного конца… Который вполне может смениться сокрушительного фиаско после исчерпания всех сил.
«Господи, ты столько лет стоял за нашими спинами, ты хранил Британию и направлял мою руку во благо империи» - взмолился Ллойд Джордж. – «Сейчас ты нужен мне как никогда. Дай мне знак, ну хоть какой-нибудь…».
Но бог молчал. Каким бы не было решение, британскому диктатору следовало сделать его самому, только самому. И принять все последствия. Бывает тяжело принять ответственность даже за свою собственную жизнь. Но как измерить бремя ответственности за будущее страны и всего мира?..
Диктатор поднял голову и взглянул прямо в глаза референта.
- Хейгу, сверхсрочно. «Запрещаю любое промедление. Продолжайте натиск до последнего солдата. Используйте все резервы и вспомогательные части. Если будет необходимо – вооружайте штабных офицеров и продолжайте наступать». Все, - отчеканил он.
Что-то промелькнуло во взгляде человека с блокнотом и карандашом, не то благоговейное восхищение, не то смертельный ужас. Но выдержка и школа взяли верх над эмоциями. Не дрогнув ни единой чертой, референт молча склонил голову в утвердительном жесте и исчез, словно растаял в воздухе подобно призраку.
Премьер уронил голову на сложенные ладони.
«Господи, надеюсь, я сделал верный выбор. Если ошибся… Отвечать своей честью и жизнью придется двоим».

***

Хейману было плохо, очень плохо. Начало сказываться немыслимое напряжение минувших суток, усталость и больные ноги. Очень хотелось пить, но утолить жажду оказалось нечем – вода кончилась, ее остатки залили в кожухи пулеметов. Попробовали собирать влагу из луж, но она оказалась непригодна для питья – испортил пороховой осадок и фосфор из осветительных снарядов.
Тяжелее всех физических неудобств давила ответственность. Майор Сьюсс был убит в своем первом настоящем бою и, по сути, лейтенант стал командиром настоящего, пусть и сильно потрепанного батальона. Солдаты воодушевились недавней победой и речью командира, но Хейман очень хорошо понимал, насколько тяжело им придется поутру, сколь неравны силы. Даже с учетом собранных трофеев и брошенного прежним гарнизоном оружия. И еще этот небольшой анклав осажденных «аткинсов», занозой засевший в самом сердце оборонительных позиций - самое меньшее два пулемета и огнемет.
И почти никаких возможностей маневра – нет ни радиостанций, ни навыка командования с их помощью. Оставалось только организовать несколько опорных «шверпунктов», готовых держаться до последнего солдата, и маневренную группу поддержки на крайний случай.
А еще истово верить в удачу и бога, которому, быть может, есть какое то дело до жизней крошечного немецкого гарнизона глубоко в тылу наступающего врага.
- Господин лейтенант…
Хейман резко поднял голову. Он незаметно для себя задремал и пропустил появление солдата. Мгновение он пытался понять, кто перед ним, а когда понял, по-настоящему удивился.
Эмилиан Кальтнер еще несколько часов назад был почти покойником. Каким чудом он вообще остался жив после удара дубины с гвоздями прямо в голову оставалось загадкой. Размотай кто-нибудь криво наложенную повязку из грязной тряпицы - сквозь швы суровой нитки можно увидеть черепную кость. Но сейчас худосочный юноша, вполне в сознании, стоял, слегка пошатываясь, перед лейтенантом, опираясь на винтовку.
- Чего тебе? – сумрачно вопросил Хейман. – Иди, отлеживайся.
- Господин лейтенант, - повторил Кальтнер немного заплетающимся языком, но опять же вполне внятно. – Густ…
- Убит, - сухо отметил Хейман.
- Да, убит… - эхом повторил вслед за ним юноша. – Он меня спас… Мне сказали.
- Спас. Да. Тебе повезло.
- Я … Хочу… Я в долгу.
Фридрих совсем по-новому посмотрел на нетвердо стоящего перед ним раненого солдата. Он уже видел подобное, да и не он один.
Это очень странный феномен – когда в совершенно негодном на первый взгляд солдате пробуждается настоящий демон убийства. Война как хороший консервный нож - вскрывает все самое скрытое в человеческой душе, и низкое, и высокое, и благородное, и мерзкое. Причем зачастую делает это самым непредсказуемым образом – крепкий здоровяк, прирожденный боец во мгновение ока обращается жалким трусом, а невзрачный недоросль становится кладезем храбрости.
Эмилиан был юн, истощен и тяжело ранен. Он в жизни не был связан с армией, рос в тепличной атмосфере и даже не дрался. Кальтнер даже не мог ровно стоять, но в его глазах Фридрих Хейман видел огонь, яростную решимость, которая возгорается только в по настоящему храброй и мужественной душе.
Лейтенант немного помолчал. Он знал, что все сейчас сказанное, будет иметь совершенно особый вес и значение. И для Эмилиана, и для окружавших бойцов.
- Такой долг нельзя назначить, - медленно, тщательно подбирая каждое слово начал Фридрих. – Его можно только принять самому. Но приняв, отказаться уже нельзя. Если ты считаешь, что задолжал Гизелхеру за то, что он тебя спас… Если считаешь, что в долгу у его памяти… Тогда ступай к капониру с пулеметом и охраняй его до конца. Но прежде подумай. Если не готов – я пойму. Мы все поймем. А если готов… Тогда я буду знать, что если «томми» добрались до пулемета, то ты мертв, в окружении вражьих трупов. Теперь ступай.
Кальтнер неуставно кивнул, отдать честь у него не было сил. Развернулся и заплетающимися шагами двинулся прочь, едва ли не волоча за собой «манлихер». Солдаты батальона, видевшие эту сцену отозвались гулом сдержанного одобрения.
Фридрих видел много смертей, он потерял немало подчиненных и друзей. Но сейчас ему почему-то очень хотелось, чтобы сегодня юноша с раненой головой остался жив. Когда погибают бойцы наподобие того же Пастора – это грустно, но понятно и по-своему естественно. Солдаты воюют и умирают, таков их удел, так было и будет. Но дети, не знающие даже что такое настоящая драка, воевать не должны. И уж тем более не должны впадать в амок .
Светало. С правого фланга донеслись вопли «кричалы». Обзывание противников разными словами считалось давней и доброй традицией штурмовиков. Раньше эта роль доставалась Густу, обладателю роскошного баса способного перекрыть любой шум. Теперь всевозможные оскорблялки выкрикивал фельдфебель Зигфрид, пользуясь старым затрепанным словарем с многочисленными пометками сделанными предыдущими владельцами. Конечно, получалось не так хорошо как у Пастора, но тоже неплохо.
Утро теснило темную пору, уверенно вступая в свои права. День обещал быть хорошим – солнечным и теплым.

Спад - французский истребитель.
Кэмел - английский истребитель, отличавшийся маневренностью
Подлинные слова премьера, сказанные в январе 1915 года. «…fighting German's, Austrians and Drink, and as far as I can see the greatest of these foes is Drink» Его "любовь" к алкоголю даже отражали в стихах.
Амок - психическое заболевание, наблюдающееся у жителей Малайских островов. Выражается в приступообразном нарушении сознания, возникающем внезапно или после краткого периода расстройства настроения. Больной пускается бежать, бессмысленно уничтожая всё встречающееся на пути. По окончании приступа воспоминание о случившемся крайне смутное или вовсе отсутствует. (БСЭ) Зачастую «амоком» собирательно называют неистовую агрессию и жажду убийства.
Tags: 1919, История, НФ
Subscribe

  • Угадайте автора по цитатам

    "Ну, а хлеб все-таки надо было собрать. Отсюда повторные рецидивы чрезвычайных мер, административный произвол, нарушение революционной законности,…

  • "Поколение убийц/Generation Kill" (2008)

    "Первый контакт с американцами... и мы их предали" Пару раз пробовал посмотреть этот сериал -и не заходило. А тут зашло :) Обычно "книга…

  • "Красотка на взводе"

    Новый рекорд - уже через пять минут задал себе вопрос "Зачем я это смотрю"? Еще через минуту таки выключил :) Я хочу смотреть тупой забойный…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 62 comments

  • Угадайте автора по цитатам

    "Ну, а хлеб все-таки надо было собрать. Отсюда повторные рецидивы чрезвычайных мер, административный произвол, нарушение революционной законности,…

  • "Поколение убийц/Generation Kill" (2008)

    "Первый контакт с американцами... и мы их предали" Пару раз пробовал посмотреть этот сериал -и не заходило. А тут зашло :) Обычно "книга…

  • "Красотка на взводе"

    Новый рекорд - уже через пять минут задал себе вопрос "Зачем я это смотрю"? Еще через минуту таки выключил :) Я хочу смотреть тупой забойный…