Ecoross (ecoross1) wrote,
Ecoross
ecoross1

1919 - оптимизм.

Оптимизм и настойчивость являются существенными качествами командира в бою. «Пехота в бою».

Выкладывается глава целиком (первая часть ранее обкатывалась):

До передовой «крысы» добирались на нескладных внешне, но надежных американских грузовиках. Шейн и Мартин сидели друг против друга, американец прикрыв глаза шевелил губами, наверное, молился. Сам огнеметчик как обычно в такие моменты вспомнил детство и школу. Когда автобус вез маленького Беннета в храм знаний, каждая минута дороги была проникнута болезненной радостью. Радостью – потому что это были последние свободные минуты перед учебой, которые можно было употребить на ничегонеделание или даже дрему на жестком сидении. Болезненной – потому что ни на секунду не удавалось забыть об ожидающих впереди часах неволи и дисциплины.
«Либерти» тряслись и подпрыгивали на ухабах, амуниция гремела, словно камни в консервных банках, а Мартин, прикрыв глаза, как в прежние времена, представлял, что впереди бездна времени и каждая следующая секунда в разы длиннее предыдущей.
Бешеный рев артиллерии уже стал привычным, отошел на задний план, превратившись почти что в обыденный фон. Солдаты понемногу переставали чувствовать себя мышами в горшке с камнями, как выразился однажды Шейн. Только приходилось повышать голос и наклоняться к собеседнику, перекрикивая слаженный оркестр сотен и сотен стволов. Рассвет еще только готовился вступить в свои права, отвоевывая время у ночи, но кругом было светло почти как днем от множества фонарей, ламп, множества осветительных снарядов и вспышек канонады. Мартин порадовался – светомаскировка была отброшена, наступление уже явно шло полным ходом, но он не видел ни одного «куста» разрыва от ответного немецкого огня. Это обнадеживало. Впрочем, умереть можно и абсолютным победителем, будучи сраженным случайным осколком последнего снаряда, который выпустили в никуда.
Вокруг бурлила жизнь – люди, техника, все устремлялось в одном направлении, грузовики, несущие штурмовой батальон, плыли в этом бурном потоке подобно щепкам, подхваченным разлившейся рекой. У Мартина даже появилась надежда, что они могут застрять на каком-нибудь перекрестке, и бесконечность, отделяющая его от боя, удлинится еще на множество секунд. Он устыдился душевной слабости и постарался изгнать недостойное пожелание, но оно лишь укрылось в дальнем уголке сознания, напоминая о себе как небольшая, но колкая заноза.
У взводного новичка – Майкрофта Холла – некстати начался приступ предбоевой паники. Как ни крути, каким бы великим бойцом ты не был, но страх смерти один из самых главных и непреходящих инстинктов человека. У каждого он проявлялся по-своему. Шейн впадал в грех обжорства и цинизма, Мартин отгораживался от будущего, представляя, что оно никогда не наступит. Даже Дрегер боялся, скрывая страх за маской требовательного и придирчивого командира – взвод давно раскусил его, но солдаты сочли за лучшее не просвещать лейтенанта. У Майкрофта вполне понятный мандраж прорвался самым неприятным образом – в виде неуемной болтливости. Ни с того, ни с сего, он вдруг стал длинно и многословно рассказывать историю из своей довоенной жизни, что-то про тетушку, гусей и соседскую девушку со странным именем Бернадотта. Его визгливый голос, балансирующий на грани истерики, безумно раздражал, отвлекая огнеметчика от сложной процедуры растягивания времени. Секунды снова становились короткими и быстрыми, приближая неизбежное. Мартин уже подумывал, не пожертвовать ли целой четвертью минуты, хорошенько стукнув паникера, но Шейн спохватился раньше. Янки коротко, но очень емко накричал в ухо Холлу, что он с ним сделает, если тот немедленно не заткнется. Это помогло, хотя бы на время.
Во впереди идущей машине что-то неразборчиво прокричал Боцман, грузовики, гремя моторами, немилосердно скрипя передачами, останавливались один за другим.
- По машинам, все по танкам, - лейтенант как обычно даже не очень повышал голос, но каким-то волшебным образом перекрывал любой шум. А для тех, кто по каким-то причинам его не слышал, надрывался рыжий ирландский капрал, популярно пересказывая команду командира.
- Вперед! Вперед!
Угловатое рыло ближайшего «рвотодава» торчало совсем рядом. Поднялся легкий утренний туман, струившийся в мутном искусственном свете как потусторонняя болотная дымка. Он размывал контуры предметов, и громада танка казалась языческим жертвенником покрытым пеленой застарелой паутины. Мартин вздрогнул от витиеватого сравнения и подумал, что все-таки в излишних знаниях – зло и печаль.
Вообще-то «свиньи», как их еще изредка называли, официально именовались «тяжелыми транспортно-десантными танками Mарк IX». Они являлись материальным воплощением простой, но безусловно гениальной идеи - посадить атакующую пехоту на шасси высокой проходимости. Идея оказалась крайне востребованной с первых же месяцев войны, когда армии закопались в землю как мириады трудолюбивых кротов, а каждый дюйм пространства между ними простреливался многочисленным арсеналом человекоубийственных инструментов. Артиллерия могла сокрушить любую оборону, превратив ее в пыль и пульпу, в которой равномерно перемешивались хорошо измельченные земля, бетон и плоть. Но атакующие пехотинцы неизбежно выдыхались среди лунного пейзажа миллионов воронок, стремительно теряя скорость наступления и отдавая инициативу обороняющимся. Никакой спринтер, будь у него хоть стальные пружины в ногах*, не смог бы промчаться через всю оборонительную полосу. По мере развития гусеничного транспорта и насыщения войск танками, пехоту все чаще старались посадить на них, для быстроты и надежности перемещения. Все в этой задумке было хорошо, но как обычно, красивый и оригинальный замысел столкнулся с прозаической обыденностью.
Если французы еще как-то пытались ставить на свою тяжелую технику амортизаторы, то британские машины обходились без этих «излишеств», принимая все толчки и удары прямо на корпус и, соответственно, экипаж. Сам танк, благодаря усиленному полу, еще мог выдержать, не развалившись по дороге, но полчаса такой езды вкупе с вонью топлива и температурой под пятьдесят по Цельсию - и десант из бравых и несокрушимых бойцов превращался в несчастных страдальцев, неспособных даже стоять прямо, не то что сражаться.
Впрочем, у «крыс» нашлось свое противоядие, за что их отдельно ценило командование и завистливо не любили все остальные.
Металлическая коробка, в которой трясся полувзвод, ползла вперед. Через амбразуры многое не разглядишь, поэтому запертым пехотинцам оставалось лишь гадать, что происходит вокруг. Гадать не получалось - «Рикардо» выл как все гарпии ада, собранные вместе и, казалось, каждая гайка сложной машины гремит своим собственным неповторимым образом. Где-то поблизости катились, цепляясь за перепаханную землю зацепами гусениц, другие «рвотодавы» батальона, их сопровождали «Шершни» и странный «Рено», у которого на борту было нарисовано что-то похожее на двухопорный портовый кран. Но десанту окружающий мир сообщал о себе исключительно рывками и тряской. Желающих выглянуть в амбразуры или пострелять не нашлось - свинцовые брызги могли найти неосторожный глаз, даже если пуля расплющится рядом с бойницей.
Мартин поглубже вдохнул из маски. Кислород, казалось, струился по жилам чистым огнем, выжигая страх, наполняя огнеметчика силой и уверенностью. Это и было секретным оружием бывших саперов, сохранивших прежний инвентарь – кислородные аппараты «Прото», пришедшие в армию из горной промышленности, а здесь использовавшиеся в минной войне. Только они позволяли штурмовой пехоте более-менее нормально пережить короткий, но безмерно мучительный бросок в тесном, гремящем и трясущемся гробу.
Тяжелый баллон упирался в ногу – огнеметчик до последнего держал свое страшное оружие отдельно, чтобы не мешало сидеть. Пот струился по всему телу – кожа огнеметного костюма сама по себе работала как теплоизолятор, плюс еще температура в танке. Если бы не кислород, было бы совсем плохо – Мартин помнил, как на первой тренировке почти сразу же свалился с тепловым ударом.
Сидящий напротив Шейн заряжал свой дробовик. Как обычно, он делал это в последний момент – магазин Винчестера вмещал пять зарядов, но если стрелку повезло разжиться патронами с укороченными картонными гильзами «шестьдесят один» , их можно было зарядить целых шесть, выбрав весь свободный ход пружины. Стрелок рисковал «перенапрячь» механизм, но получал дополнительный выстрел – неплохой бонус, стоящий риска.
Что-то брякнуло, звонко и резко, словно кто-то снаружи бросил в танк камешком. Затем еще и еще раз. Майкрофт, опять севший рядом с американцем, выпучил глаза, его кадык заходил вверх-вниз быстрыми судорожными рывками. Мартин толкнул Шейна носком ботинка и взглядом указал на новичка. Тот понимающе кивнул.
- Не в маску! – прокричал Шейн, наклонивший к Майкрофту, но тот уже не слышал, бессмысленно глядя в пространство.
- Идиот, - несправедливо, но коротко резюмировал янки. Зажав дробовик между коленей, чтобы не упал от тряски, он одной рукой сорвал с Холла маску, а другой ткнул под ребро. Новичок немедленно согнулся в судороге, сложившись словно складной нож, мутная струя хлынула из его глотки прямо на пол. Мартин едва успел убрать ногу, радуясь, что маска «Прото» с обрезанными стеклянными «глазами» ограждает его от запаха.
«Кто не блевал в танке, тот в него никогда не садился», - философски подумал австралиец.
Теперь невидимый шалун бросал камни непрерывно и целыми пригоршнями, дробный звон не прекращался, гуляя по тесной десантной кабине. Беннету не хотелось думать, что бы это могло быть, он и так знал. Совсем рядом что-то громыхнуло, так, что было слышно даже сквозь броню. Машина ощутимо накренилась и затряслась, двигатель заработал на повышенной передаче – похоже, танк карабкался через какое-то препятствие.
Мигнула красная лампочка, забранная мелкой медной сеткой – условленный сигнал. Один из саперов стукнул прикладом в люк, отделяющий отсек экипажа от «пассажирского» отделения – дескать, поняли. Чувствуя невероятную сухость во рту, Мартин натянул кожаный шлем, теперь он смотрел на мир через узкую прорезь, подобно рыцарю. Шейн перехватил взгляд товарища и ободряюще подмигнул, его лоб лоснился от бисеринок пота. Австралиец встал, упираясь макушкой в потолок, чтобы сохранить равновесие. Его сосед слева, не дожидаясь просьбы, подал баллон. Шейн тоже привстал и. балансируя на полусогнутых, помог затянуть ремни на груди. Мартин привычно взвесил в руках брандспойт.
«Дыма и огня», - сказал он про себя старый лозунг огнеметчиков, пошедший как бы не с Соммы.
«Дыма и огня!»
Он был готов.

Прикрыв глаза, Дрегер еще раз перебирал в уме «инструменты», которые вручили ему бог и майор Джордж Натан (3)
История штурмовой пехоты, открытая французами в 1915, а немцами в 1916 году, была короткой, но предельно напряженной, она изобиловала блистательными успехами и черными провалами. Честно сказать, последних было больше. Германские теоретики с самого начала поставили на тренировку элитных, заранее отобранных частей, в Антанте же формально возобладала концепция «готовим всех!». Тем не менее, несмотря на все усилия и средства, готовить всех – не получалось. Воспитание инициативного, умелого, вооруженного до зубов пехотинца готового и способного пройти к цели по локоть в крови и по колено в гильзах обходилось слишком дорого. Поэтому и в армиях Антанты при формальном равенстве всех очень быстро выделились свои отдельные штурмовые отряды. В войсках Британской империи самыми опытными и стойкими в ближнем бою среди белых считались австралийцы, затем канадцы, но валлиец Дрегер с этим был категорически не согласен.
Взвод Уильяма относился к ударной группе батальона, в чью задачу входил прорыв и закрепление на передовых рубежах. Уже за его парнями пойдут «чистильщики» и «блокирующие», окончательно захватывающие позиции и превращающие их в свои собственные. Взвод состоял из тридцати шести человек, делясь на три группы - атакующая, группа огневой поддержки и резерв. Эти три «кулака» действовали в неразрывной связи, по принципу «камень-ножницы-бумага», прокладывая себе путь при помощи пулеметов Льюиса, огнемета, гранат и винтовочного огня. Если взвод сталкивался с задачей, которая была ему не по зубам, на помощь тут же приходило батальонное тяжелое вооружение – пулеметная рота с Виккерсами, мортиры Стокса и легкие французские 37-миллиметровки на треногах. На этот раз, учитывая серьезность задачи, взводу обещали даже танковую поддержку и собственного бронекорректировщика.
Парадоксально, но при грамотных и умелых действиях стремительно рвущиеся вперед штурмовики, действующие по немецкому девизу «у нас нет флангов!», зачастую несли потери значительно меньшие, чем обычная пехота, прижатая к земле пулеметами, засыпаемая градом снарядов и мин. Всего одна решительная рота могла взять позицию, перед которой полег бы полнокровный полк. С другой стороны, и штурмовой взвод мог быть буквально в считанные секунды умерщвлен удачным залпом или расторопным пулеметчиком. Поэтому союзники учились тщательно разведывать местность, маневрировать, быть сильными, но не упрямыми, выбирая мертвые зоны, просачиваясь один за другим сквозь вражескую оборону, как капли воды через гранитную скалу. Даже сверхтяжелая гаубица не смогла бы разом накрыть взвод в боевом порядке.
Дрегер имел полное право считать себя опытным командиром. Он прошел хорошую школу горного дела, которое само по себе приучает думать и действовать быстро, но осторожно. Затем его грамотно и качественно учили уже в армии, да и сама война – лучший на свете учитель. И все же, каждый раз перед боем лейтенант отчетливо понимал, что он не только боится, но и напрочь забыл все наставления, даже собственный опыт начисто вылетал из головы, полностью вытесненный животным страхом боли, страданий и смерти.
«Я не хочу! Не хочу!!!»
Танк гремел, то карабкаясь на возвышенности, то обрушиваясь вниз почти сорока тоннами своего веса. Броня звенела и стучала, отзываясь на непрерывный вражеский огонь. Уильям смотрел прямо перед собой, вцепившись обеими руками в деревянную доску, заменяющую сиденье и стискивал зубы, стараясь унять нервическую дрожь челюсти.
Мигнула лампочка. Сидящий прямо напротив лейтенанта солдат достал из-за пазухи стеклянную фляжку, оплетенную лозой и, оттянув книзу кислородную маску, вытащил зубами пробку. Сделал длинный глоток, затем молча протянул командиру. Дрегер не чинясь принял флягу и так же отпил.
«Виски – это обычный самогон, забывший свое происхождение», так, кажется, говорил отец…
Емкость прошла по кругу, когда она вернулась к хозяину, тот вытряхнул в рот последние капли и с размаху швырнул ее об пол. Это была своего рода традиция – в самой первой поездке саперы тоже что-то разбили в отсеке, и озлобленные танкисты потребовали, чтобы обнаглевшая пехота все тщательно вычистила. С того дня штурмовики в каждом броске обязательно что-нибудь разливали прямо в танке, как символ надежды на возвращение. Стекло треснуло, но оплетка удержала сосуд, тогда один из бойцов с размаху припечатал флягу ботинком, превращая в груду мелких осколков.
Машину задергало, словно танк забуксовал, водитель то сбрасывал газ, то резко прибавлял оборотов, стараясь преодолеть препятствие. Мигнула сигнальная лампа. Дрегер еще раз окинул взглядом солдат, хлопнул себя по макушке, нахлобучивая поглубже фуражку. Провел по карманам, проверяя на месте ли снаряжение – компас, свисток, ракетница, револьвер, планшет с картой. Напоследок глубоко - во всю глубину легких - вдохнул из кислородного аппарата.
«Марк» остановился, резко, словно якорь бросил, и дальше все происходило быстро, очень быстро.
Саперы бросились к четырем овальным люкам, по два на каждом борту танка. Каждый боец был увешан снаряжением так, что напоминал небольшой оружейный склад, но все ухитрялись не сталкиваться и не цепляться в узком и тесном десантном отсеке. Лязгнули запоры, и «крысы» ринулись на выход. Первым через невысокий порожек шагнул лейтенант, и окружающий мир ударил его сразу, по всем органам чувств.
В первое мгновение, еще даже не коснувшись земли, он ослеп. После полумрака танкового десантного отсека, освещаемого лишь тусклыми мигающими лампами, сполохи огня ударили по глазам как молотом. Прямо перед ним, на расстоянии не более десяти футов пылал «Шершень», не как обычно горят танки – лениво и чадно, а чистым ярчайшим пламенем, словно огромная газовая горелка. Рвущиеся ввысь языки пламени почти не давали дыма, лишь непонятные белесые хлопья, похожие на крошечные перья, танцевали над погребальным костром.
«Это отлетает душа танка», - невпопад подумал лейтенант. Подошвы коснулись земли, он заученно сгруппировался и откатился в сторону, освобождая место следующему бойцу. И Дрегер оглох.
В танке было шумно, очень шумно, но это было лишь бледное подобие устрашающего грохота, что царил здесь, на острие атаки. Огневой вал продвинулся дальше, чтобы не задеть своих, но буквально в сотне футов стояла сплошная бурая стена, подсвеченная багровыми отблесками – сотни, тысячи разрывов, тянувшиеся без просветов покуда хватало взгляда. Однажды Дрегер прочитал в какой-то газете, что основная часть трат экономики на войну – это не техника, и не снаряжение, а боеприпасы. Тысячи тысяч снарядов, каждый из которых представляет собой сложный агрегат из металла, механических устройств и новейших достижений химической промышленности. Тогда он не поверил, теперь же в полной мере осознал, насколько это точное и справедливое замечание. Немыслимое количество снарядов, от небольших, размером с ручную гранату, до огромных полуторатонных «чемоданов», которые приходится поднимать специальными лебедками – теперь обрушивались на землю смертоносным ливнем. Шум, который они при этом производили, даже нельзя было назвать «шумом» или «звуком». Слова просто не могли описать то, что наполнило каждый кубический дюйм воздуха на многие мили вокруг. Это было подобно смертоносной вибрации, она пронизывала последнюю клеточку тела, останавливала сердце и бег крови по жилам. От нее не могли уберечь никакие затычки, накладки и просто ладони, закрывающие уши. Лейтенанту не раз доводилось видеть как солдаты, даже не новобранцы, бросали оружие, забиваясь в любую яму и никакие угрозы, никакой трибунал не мог заставить их идти дальше – так страшен мог быть для человека убийственный артиллерийский огонь. А те обстрелы не шли с нынешним ни в какой сравнение – в эти минуты словно сам Марс сошел на землю и метал свои молнии, разя направо и налево.
Запас кислорода в легких закончился, скорчившись под прикрытием ближайшей кочки, Уильям надрывно, с всхлипом вдохнул воздух поля боя.
Так же как безумную какофонию вокруг нельзя было назвать «шумом», так же сложно было назвать «воздухом» тягучую субстанцию, тяжелыми толчками втягиваемую широко раскрытым ртом. Атмосфера над полем сражения уплотнилась, так что ее, казалось, можно было резать ножом – только достань клинок из ножен. Мельчайший прах измельченной земли, бетонная пыль, каменное крошево, гарь и копоть – все эти ингредиенты смешались в едином глотке, который сделал Дрегер. И над всеми запахами царили тяжелый смрад сожженной плоти и пронзительно острый, химически чистый аромат сгоревшей взрывчатки.
Перекатываясь, чувствуя, как с каждым оборотом в спину впивается ремень портупеи с гранатами, лейтенант сместился в сторону, ближе к горящему «Шершню». Почерневший от огня «ромб» теперь немного прикрывал его от вражеского огня, переднее ведущее колесо нависало почти над головой. От машины шла волна испепеляющего жара, как от фабричной топки, но здесь было безопаснее. Дрегер выглянул из-за перебитой гусеницы, развернувшейся прямо перед ним, словно огромная мертвая многоножка. Чувства понемногу возвращались к нему. Слух привычно отсекал грохот канонады, вычленяя крики людей, резкие команды, стрельбу впереди. Грудная клетка работала как кузнечный мех, прокачивая через легкие дымный вонючий воздух. Опытный взгляд видел то, что менее искушенный наблюдатель счел бы чистым, первозданным хаосом и филиалом преисподней, открытой на грешной земле.
Так было с самого первого боя, в котором ему довелось участвовать – перед самим действием и в первые мгновения непосредственно боя Уильяма охватывала паника и ужас, мысли превращались в скопище испуганных овец. В эти секунды лейтенант не смог бы даже сложить два и два. Но стоило пережить их, стоило окунуться в гущу событий, как жидкий огонь адреналина и азарта напрочь выжигал из тела вялость, а из головы – панику. Дрегер не был безумным милитаристом, но прекрасно понимал многих людей, которые, изведав войну, больше не могли без нее жить. В минуты боя, в мгновения бега по грани между жизнью и смертью хотелось только одного – чтобы война была всегда, и чтобы ты всегда был на этой войне. Это был самый сильный, самый страшный наркотик – фантастические переживания перед лицом гибели. Острейшее удовольствие от того, что костлявая старуха промахнулась, и под ее разящую косу попал кто-то другой, с противоположной стороны фронта.
- Головы ниже! По укрытиям! Перекличка! – рявкнул во всю глотку Дрегер, чувствуя, как боевое безумие вышибает из головы последние капли страха – никаких колебаний, никаких сомнений, только вперед, навстречу чужой смерти и своей победе! И, вторя ему, с другой стороны сдающего назад «рвотодава» отозвался крик Боцмана, повторяющего слова команды.

1) Название двигателя и/или грузовика.
* Отсылка к одному австралийскому фильму.
2) То есть длиной 61 мм.
3) Здесь и далее организация и тактика описываются главным образом по сборнику «Пехота в бою» (1936 год) и Stephen Bull: «World War I Trench Warfare»
Tags: 1919, История, НФ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 78 comments