Ecoross (ecoross1) wrote,
Ecoross
ecoross1

Новая глава - еда и пасхальное яйцо.

Погода была так себе, если уж быть совсем точным, то - никудышной. Но Уильям Дрегер любил дождь. Когда тебе тридцать пять, и ты шахтер – все, что происходит на поверхности воспринимается совершенно по-иному. Бог создал человека, чтобы тот ходил по земле, а не ползал подобно гаду глубоко в ее недрах, поэтому шахтеры как никто другой ценят любую погоду, хоть ясную, хоть промозгло-сырую, как сегодня. Самое устрашающее ненастье лучше чем теснота подземных нор, тем более, если эти норы регулярно становятся полем боя.
Говорят, такими же обостренными чувствами отличаются подводники, понемногу сходящие с ума в своих консервных банках под толщей воды и вражескими бомбами, но с моряками Дрегер не был знаком.
Он с удовольствием вдохнул чистый воздух, очищенный небесной влагой от пыли, вдохнул тягучий, пряный запах свежеподстриженной травы смешанный с едва уловимым ароматом дождя. Надо же, газоны до сих пор стригут, вот уж не подумал бы…
Кто сказал, что дождь не имеет запаха? Несомненно, то был человек, которому никогда не приходилось напряженно раздувать ноздри, стараясь учуять ядовитые примеси в и так удушливой, спертой атмосфере узких тоннелей. Тот, кто не обонял запах вечно мокрых, гниющих крепей, не чувствовал просачивающийся из мириадов земляных пор терпкий смрад погребенных взрывами трупов. Иногда новые взрывы откапывали тела предыдущих жертв,
Этот человек глух к невообразимому богатству мира запахов и не ценит простого удовольствия вдыхать чистый свежий воздух без «Прото»*. Удовольствия жить, дышать, просто сидеть на скамейке в городском парке, вытянув ноги и примостив рядом резную деревянную палку.
Уильям щелкнул крышкой часов. Половина третьего, пора домой. Поезд отходит в восемь часов, но совместный обед, вечер в кругу семьи – все это не терпит суеты и спешки. Каждая минута проведенная в кругу близких людей – драгоценность.
Он спрятал часы в карман, положил поглубже, пальцы скользнули по гладкой крышке, нащупывая неглубокие канавки гравировки. Слова, которые он помнил наизусть.
«Любящему мужу и милому папе в День Рождения».
Дрегер встал, резко, одним движением, привычно подхватывая палку. Строго говоря, опора была ему уже не нужна – перебитая блиндажной балкой нога срослась очень удачно, оставив лишь легкую, почти незаметную хромоту. Но, оказываясь в тылу, он не расставался с ней и рассказывал всем, что привык к палке и чувствует себя без нее неуютно. Да и мало ли что, еще нога подвернется…
На самом деле, Уильям просто чувствовал подспудную боязнь. Боязнь того, что кто-то скажет или просто подумает – «вот идет бездельник ». Особенно этого не хотелось здесь, в родном городе. Палка снимала все вопросы, а одевать мундир он не хотел – выцветшая ткань оливкового цвета напоминала о фронтовых буднях. Несмотря на все чистки, она словно пропиталась едкими запахами страха и смерти. Лейтенант снял ее сразу по прибытии домой, в отпуск по лечению, спрятал подальше и намеревался достать только в самый последний момент.
Дрегер неспешным шагом шел по боковой улочке, мимо череды двухэтажных домиков, похожих на мозаичную картинку из-за чередования коричневого камня и белого раствора. Дома стояли так близко друг к другу, что казались единым целым. Тонкие вертикальные трубы водостоков, прижавшиеся к стенам, поливали дорогу струйками чистой дождевой воды. Из-за высоких крыш виднелась макушка церкви Святого Мартина.
Редкие прохожие вежливо приветствовали его, касаясь шляп, Уильям отвечал столь же вежливым кивком. Свою шляпу он забыл дома.
До войны Хаверфордуэст, что в графстве Пембрукшир, родной город Дрегера, был гораздо населеннее. Еще со времен Эдуарда V, пользуясь привилегиями и званием «корпоративного графства», город богател и рос на торговле и транзите, несмотря на чуму, распри «круглоголовых» и роялистов-джентри, особенно процветанию помогли железные дороги. Но сейчас жители (из тех, кого не призвали) постепенно перебирались в более крупные города, где круглосуточно дымились фабричные трубы, жадные топки заглатывали тысячи тонн угля и сотни заводов ковали оружие для последнего боя с ордами «Страшного Вилли». Говаривали, что люди там болеют от дурного воздуха и дыма, что год на военном производстве отнимает десять лет жизни, но там было получше с работой, едой и деньгами, обесценивающимися день ото дня.
Раньше, возвращаясь домой, он часто делал крюк, проходя мимо городского кладбища. Странная привычка, на первый взгляд, но, вероятно, только британцы могут сделать так, что кладбище будет казаться не угрюмым погостом, который хочется миновать как можно скорее, а последним пристанищем бренного тела, полным скромного очарования. Навевающим не страх, а легкую печаль и желание жить дальше, жить и радоваться каждому новому дню, что дарит человеку всемогущий господь.
Да, так было до войны.
Пока не заговорили пушки – «последний довод королей» - идея комплектовать воинские части призывниками из одних населенных пунктов казалась по-своему здравой. Трудно, очень трудно показать себя трусом на глазах у тех, кого знаешь с раннего детства. Точно зная, что родня и близкие очень быстро узнают о минутной слабости, покрывающей позором весь род.
Да, так это виделось в те времена, всего пять лет назад. Тогда грядущая война представлялась короткой и без больших потерь, молодые люди должны были вернуться домой еще до первых заморозков.
Но вышло по-иному…
В четырнадцатом году «Маленькая Англия» выставила «Большой Англии» полный батальон добровольцев, все как один – юные, сильные, отважные. Краса и надежда всего графства.
Теперь этот батальон в полном составе лежит на том самом кладбище, те, кого смогли привезти. Тех, от кого осталось что привозить.
За исключением двух человек. Джеки-«сапожник» бежал с поля боя и был расстрелян по приговору военно-полевого суда. А Томаса Гриффина, соседа Дрегера, привезли в тележке, без рук и без ног. Бедняга Том прожил еще почти год, на попечении сестры и матери, а затем ухитрился покончить с собой.
Нехорошие у меня сегодня мысли, подумалось Уильяму. Совсем неподходящие для последнего дня в тылу, перед отправкой на фронт, такие надо гнать подальше.
Он достал на ходу сигареты в простой пачке без надписей, для этого пришлось перехватить палку под мышку. Вытряс один тонкий цилиндрик из серой бумаги. Скверный «табак» долго не хотел загораться, пришлось несколько раз чиркнуть самодельной зажигалкой из гильзы «Маузера» - подарок забавного американца, Шейна «Бриллианта».
Дрегер предпочитал трубку, он и сейчас возил ее с собой, но осквернять семейную реликвию «жимолостью» - дрянным эрзацем с запахом старого сена - было совершенно непозволительно. А доставать хороший табак, хотя бы американский «верблюжий», удавалось редко, от случая к случаю, с каждым годом все реже и все дороже.
Вот и его дом, третий с конца улицы, под угловатой крышей из серо-красной черепицы. А в окне уже видны лица Мелиссы и Роберты - жены и дочери.

Обычно дети начинают говорить со слов «мама» или «папа», «кошка» и тому подобное. Роберта же в неполный год сразу сказала законченную фразу «папа, у тебя грязные черные руки». Сейчас, когда девочке исполнилось семь лет, она уже знала, что крепкие отцовские руки черны не от грязи, а от въевшейся под кожу угольной пыли. Ребенок рос на диво смышленым и умным, радуя родителей. Отчасти из-за нее Дрегер ушел добровольцем в «тоннельщики» - подземные саперы. Там больше платили, а тыловая жизнь дорожала с каждым днем. Мели устроила страшный скандал и едва не разбила его любимую трубку. Она кричала, что пусть они живут на задворках и едят отбросы, но при живом муже. Тогда Уильям впервые повысил на жену голос и даже ударил кулаком по столу. Он сделал, как намеревался, но с того дня в глазах жены поселился затаенный страх и невыплаканные слезы. Даже сейчас, когда он, живой и здоровый, долго и тщательно мыл широкие ладони в фаянсовом умывальнике, Уильям краем глаза ловил ее быстрые взгляды. Словно жена боялась, что муж внезапно исчезнет.
Дрегер знал, что эта опаска уйдет без следа только в тот день, когда война закончится, и он вернется домой, к мирной жизни. И лейтенант был полон решимости приблизить этот день всеми силами.
Обед был замечательный, да что там замечательный, просто королевское пиршество! Тушеные «маконочи» с подливкой, «Фрай Бентос»*, бисквиты, немного джема и даже чудо из чудес - яблочный пудинг. Дрегер ощутил легкий укол стыда – консервы, бисквиты и джем наверняка были куплены на черном рынке, откуда попали с армейского склада, на сто процентов – путями неисповедимыми и криминальными. То есть, пусть и в малости, но лейтенант способствовал преступлению и урезанию фронтовых пайков.
Но стоило только вдохнуть божественный запах тушеного мяса, как совесть с недовольным урчанием свернулась в клубок где-то очень далеко, в самом дальнем углу сознания, чтобы больше не напоминать о себе. Солдаты который год придумывали кары, которые они, дайте срок, обрушат на головы создателей «железных рационов», без подогрева годных лишь для умирающих с голода, но для двух хрупких созданий и эта еда была сокровищем.
Мелисса имела нездоровый вид. Она была бледна, глаза неестественно блестели, но это было понятно и объяснимо – накопившаяся усталость – жена брала на дом работу по шитью, зачастую засиживаясь далеко за полночь над выкройками и нитками
Теперь все много работали и мало отдыхали.
После обеда Дрегер долго читал Роберте «Алису в стране чудес», затем они играли деревянными куклами, что вырезали и продавали солдаты-инвалиды. Уильям твердо пообещал себе, что после победы они поедут в хоть в сам Лондон и он непременно купит дочери самую большую, красивую, нарядную и дорогую куклу.
В семь часов пришло время сборов. Время снять гражданскую одежду, достать нелюбимый мундир и вспомнить, что ты военный, лейтенант и командующий взводом штурмовиков-саперов, авангардом и элитой доблестной британской армии. Тех, кто выжил…
Свой небогатый скарб он собрал еще вчерашним вечером, оставалось только переодеться и можно было отправляться на вокзал. Дрегер не любил проводов, они оставляли тягостное чувство опустошения, словно в доме на самом видном месте положили покойника и теперь все дружно делают вид, что ничего не случилось. Мелисса так и осталась в гостиной, Уильям слышал ее сдержанные рыдания, изредка прерываемые резким сухим кашлем.
Но все-таки Роберта выбежала в прихожую и молча обняла отца. Дрегер так же молча обнял ее, чувствуя как ком подступает к горлу, пригладил ладонью волнистые волосы цвета соломы, мельчайшие заусенцы на загрубевшей коже расчесывали пышную гриву дочки не хуже гребня.
- Я вернусь, - тихо прошептал он ей на ухо.
- Обещаешь? – так же тихо спросила она, глядя на него в упор огромными блестящими от слез глазами.
- Слово шахтера, - твердо ответил отец.
Мягко, но решительно он взял ее за плечи и отстранил, чувствуя, что еще мгновение, и сам заплачет.
- Я вернусь, - повторил он и вышел, превозмогая невероятной силы желание развернуться и броситься обратно, чтобы никогда больше не покидать родной дом.

*"Прото" - кислородный аппарат, используемый британскими шахтерами.

"Бездельник" - так солдаты зачастую называли мужчин вполне боеспособного вида, пребывающих не в армии. На фронте ненавидели три вещи – крыс, немцев и «бездельников».

«Маконочи» - мясо-овощные консервы, обычно тушеные репа и морковь в жидком супе, «Фрай Бентос» - консервированное мясо (по наименованию изобретателя и города-производителя в Уругвае). Первые в сыром виде вызывали много ненависти.
Tags: 1919, История, НФ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 45 comments